Моя лента

          Когда я был маленький, я очень любил ходить в цирк. На их представлении было много дрессированных животных, но больше всех меня нравился слон. Огромный, невероятно сильный, от его шагов дрожала земля.
После представления я увидел слона снова. Он был привязан толстой веревкой к деревянному колышку, воткнутому в землю. Слон стоял спокойно и не пытался убежать, хотя с его силой это не составило бы никакого труда.
Я спросил у родителей:
- Почему слон не вырывает колышек из земли и не убегает?
- Потому что он дрессированный – ответили мне.
- Но если так, зачем его вообще привязывать?
На этот вопрос я так и не получил вразумительного ответа.
Прошли годы, я повзрослел и долго не вспоминал об этом случае. Наконец, кто-то мудрый рассказал мне, что слон не убегает, потому что он с детства привязан к этому колышку.

Цирковой слон не убегает, потому что он с детства был привязан к такому же колышку. Я закрыл глаза и представил себе беззащитного новорожденного слоненка, привязанного к колышку. Я уверен, что тогда слоненок дергал и тянул изо всех сил, чтобы освободиться. Но, несмотря на все старания, он ничего не добил­ся, потому что тогда кол был слишком прочен для него.

Я представлял себе, как он вечером валился с ног, а наутро пытался снова и снова… Пока в один ужасный для него день он не покорился своей судьбе, признав собственное бессилие.

Этот огромный и мощный слон не убегает из цирка, потому что думает, бедняжка, что не может. В его памяти осталось это ощущение собственного бессилия, испытанное им сразу после рождения. И хуже всего, что он больше никогда не ставил под сомнение эти воспоминания.

Никогда больше он не пытался применить свою силу.

Мы все немного похожи на слона из цирка: в этом мире мы привязаны к сотням колышков, ограничивающих нашу свободу.

Мы живем, полагая, что «не можем» делать множество вещей, просто потому, что однажды, уже давно, когда мы были маленькими, мы пытались их сделать и не смогли.

Тогда мы поступили, как этот слон, мы занесли в свою память следующую установку: «Не мог, не могу и не смогу никогда».

Мы выросли с этой установкой, которую сами себе и дали, и поэтому больше ни разу не пытались выдернуть колышек.

Иногда, слыша звон цепи, мы бросаем взгляд на колышек и думаем: Не могу и не смогу никогда.

И единственный способ узнать, сможешь ли ты добиться чего-то, — это сделать новую попытку, вложив в нее всю душу…

Всю свою душу! ».

Однажды в студёную зимнюю пору ,
коняшка примёрзла писулькой к забору,
она и металась, она и брыкалась,
коняшка ушла, а писулька осталась!
Так будьте вы тоже зимой осторожны,
хоть праздники кончились, не пейте вы - морды!
А вслед за лошадкой шагала ослица
В такую писульку нельзя не влюбится
дыханьем своим отогрела пистон
для жаждущих секса,
Мороз не почём!!!!

Во время первого полета американцев на Луну, Армстронг, выходя из ракеты произнес историческую фразу:

"Маленький шаг для человека, огромный прыжок для человечества". И добавил вполголоса:

"Удачи, господин Горский". По возвращении на Землю, в течение 10 лет
настырные журналисты пытались добиться от Армстронга объяснения этой
фразы, но на все вопросы тот отвечал, что ничего сказать не может.
Вопрос стал традиционным, как и ответ.

Внезапно, через 5 лет после полета, получив на пресс-конференции стандартний вопрос:
"А кто же все-таки такой г-н Горский?", Армстронг неожиданно ответил,
что, поскольку г-н Горский умер, он чувствует себя вправе объясниться:

- Когда мне было 7 лет, мы с братом играли в бейсбол во дворе. Брат
слишком сильно ударил по мячу, и он упал под окнами спальни наших
соседей, господ Горских. Я побежал поднимать мяч и услышал, как госпожа
Горская говорит мужу:

"Оральный секс? Ты хочешь орального секса? Ты его получишь, когда соседский мальчишка прогуляется по Луне!"

Решила проститутка быйти замуж за узбека. Ну её подруги стали отговаривать: Слушай,он мусульманин,ему обязательно нужна девственница,а у тебя там ведро со свистом пролетает. Она им и говорит: Ничего,я пойду зашьюсь,когда дело пойдёт,я начну кричать,он молодой,неопытный,ничего не поймёт.Подумает,что я целка..... Ну вот значит сыграли свадьбу,наступила брачная ночь. Он на неё залазиет,она начинает орать и он орёт... Она его спрашивает: Слушай дорогой,я ору,потому,что я целка,а ты то чего вопишь? А он ей отвечает: Ага,страшно,когда яйца проваливаются! 

Золушка. Без образования. Крупы сортировала.. Бац.. и принцесса.
Но были связи...
Емеля-дурак дураком, на печи валялся... Щуку поймал... и в шоколаде...
Дед... Вообще жалкое ничтожество,.. и тот, золотую рыбу поймал...
Но баба-дура весь happy end запорола...
Всё. Решено. Завтра еду на рыбалку... Нет.. Разведусь.. И поеду на рыбалку..

-Наденька, настал исторический момент! Низы могут, верхи хотят!
-Володенька, я сегодня не могу... У меня апрельские тезисы...
-Ничего! Мы пойдем другим путем!
-Каким путём? Таким?! Но так мы ещё никогда...
-Учиться, учиться и еще раз учиться!
-Володя?! Где ты такого набрался??
-Из всех искусств для нас важнейшим является кино!
-А может не надо?
-Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
-Володя...
-Народ и партия едины!
-О боже...
-Религия - опиум для народа!
-Володенька...
-Есть!
-Мамочки...
-Есть!
-Батюшки...
-Есть такая партия!
-Говори со мной грязно...
-Политическая проститутка!
-Еще...
-Эсерская гадина!
-Да...
-Революция!
-Да!
-О которой так долго!
-Да!!
-Говорили большевики!
-Да! Да! Да!
-Свершилась!!!!!!!
-Ура... Товарищи...

Выбирайте сами, бурную ночь с предыдущим участником (ну или с другим из обсуждения, так как мужчин тут больше),или 500 долларов?

Виктор Вольский

Пора начать, е...на мать, умом Россию понимать

«Народ, недовольный настоящим, тешится

иллюзиями своей былой или грядущей славы».

(Эдвард Гиббон «История упадка и

Разрушения Великой Римской империи»)

«Россия – это загадка, обернутая тайной и помещенная внутри головоломки», – провозгласил обожавший парадоксальные изречения Уинстон Черчилль. Ему вторят и многие другие западные люди, опускающие руки перед великой загадкой русской души. Ну, на то они и наивные иностранцы, какой с них спрос? Однако и русские мыслители недалеко от них ушли; все как один сокрушаются по поводу загадочности русской души. Да, самодовольно соглашаются россияне, мы очень загадочные, и чрезвычайно гордятся своей уникальностью, не уставая повторять знаменитые строки Федора Ивановича Тютчева о том, что «умом Россию не понять». А, собственно говоря, почему? Не последовать ли рекомендации Юза Алешковского, который уже в наше время матерно посоветовал «умом Россию понимать»?

Ключ к загадке русской души я обнаружил в эссе знаменитого английского философа российского происхождения сэра Исайи Берлина под названием The Bent Twig: On the Rise of Nationalism («Отогнутая ветка: о росте национализма»). Метафора ветки, которая бьет тем сильнее, чем дальше ее отгибают, была позаимствована автором эссе у великого немецкого поэта и драматурга Фридриха Шиллера.

К началу XIX столетия Германию захлестнула волна национализма, истоки которого восходили к теории выдающегося поэта и философа Иоганна Готфрида Гердера (1744-1803). Гердер считал, что одной из основных потребностей человека, столь же стихийной и инстинктивной, как потребность в еде, продлении рода и общении, является стремление принадлежать к какой-то социальной общности. Иллюстрируя свою мысль на множестве исторических и психологических примеров, немецкий философ утверждал, что каждое человеческое сообщество обладает своей уникальной формой и характером. Его члены рождаются в русле определенной традиции, которая направляет их психическое и физическое развитие в неменьшей степени, чем идеи.

Жизнь и деятельность каждого отдельного сообщества и в конечном итоге макросообщества – нации – повинуется определенным историческим закономерностям. Коллективный гений немецкого народа, особенности его быта и общественного существования, нашедшие выражение в его специфических мифах и легендах, балладах и исторических хрониках, отразились в стиле лютеровской Библии, в ремеслах и народных поделках, в образах и категориях мысли. Немецкая архитектура или музыка специфичны для Германии в такой же мере, как немецкая кухня и одежда, учил Гердер.

Из этого он сделал вывод, что устои и традиции, формы жизни, искусство и идеи самоценны именно в силу своей специфики, как нечто присущее только местной, региональной, национальной жизни, а отнюдь не как выражение универсальных принципов, не привязанных к определенному времени и месту, одинаково приложимых ко всем индивидуумам и обществам, как считали французские просветители.

Для того чтобы по-настоящему понять и прочувствовать Библию, необходимо силой воображения проникнуть в психологию иудейских пастухов первобытной эры; для того, чтобы во всей полноте познать смысл скандинавских саг, нужно поставить себя на место северных варваров, отчаянно сражающихся со свирепыми стихиями. Все ценное – уникально и неповторимо. Вот почему ссылка и остракизм – такое действенное и тяжкое наказание, вот почему ностальгия сопряжена с такими мучительными переживаниями.

Гердер и его школа исповедовали принцип мирного сосуществования разных культур и форм бытия. Однако в результате острой негативной реакции немецкого народа на французские революционные влияния и наполеоновские завоевательные походы культурная и духовная автономия, которую отстаивал Гердер, приняла форму агрессивного националистического самоутверждения.

Но почему национализм дал столь яркую вспышку именно в Германии (вернее, в германских землях, ибо единое германское государство появилось лишь во второй половине XIX века усилиями Бисмарка)? Исайя Берлин связывает этот факт с тем, что три сотни немецких княжеств и курфюрстов, в массе своей карликовых, веками существовали на задворках Европы, эпоха Возрождения обошла их стороной.

Конец XVI столетия ознаменовался небывалым взлетом творческой активности во Франции, Англии, Испании, Нидерландах. Да и в Италии, где столетием ранее Ренессанс достиг невиданного расцвета, его импульс отнюдь не исчерпался. А тем временем германские города и княжества, в том числе и Священная Римская Империя, были погружены в спячку. В них царил дух глубокого провинциализма, творческое начало выражалось разве что в архитектуре и протестантской теологии. Еще больше углубила эту культурную пропасть чудовищная бойня Тридцатилетней войны, в результате которой было выбито две трети населения германских земель.

Сэр Исайя пишет: «Испытывать презрение или надменное снисхождение со стороны горделивых соседей представляет собой одно из самых тяжелых психологических переживаний, выпадающих на долю индивидуумов или народов. Обычной реакцией в таких случаях является патологическое преувеличение своих реальных или мнимых добродетелей вкупе с ненавистью и враждебностью к гордым, счастливым, удачливым». Именно такие чувства обуревали немцев по отношению к Западу, и в особенности к Франции, в XVIII веке.

В те времена Франция была безусловным политическим, культурным и военным гегемоном западного мира. Немцы тяжело переживали свой униженный и убогий статус, особенно жители родины Гердера – консервативной (не сказать косной), религиозной, экономически отсталой Восточной Пруссии, к тому же третируемые высокомерными французскими советниками, которыми наводнил свое правительство прусский король-франкофил Фридрих Великий.

Поначалу Франция вызывала у немцев восхищение, они пытались во всем подражать французским образцам, но фаза низкопоклонства перед западными соседями длилась недолго. Ощущение своей относительной отсталости, приниженности в сравнении с французами, демонстративно упивавшимися своим национальным и культурным превосходством, породило в германских землях чувство коллективного унижения, которое быстро переросло в негодование и враждебность – симптомы уязвленной гордости. Их реакцию выразил Шиллер в метафоре, которую Исайя Берлин ввел в название своего эссе. В полном согласии с законом физики, провозглашающим, что сила действия равна силе противодействия, отогнутая ветка хлестнула назад.

Немцы наотрез отказались признать свою неполноценность и принялись деятельно искать – и находить – в себе качества, по которым они неизмеримо превосходили французских супостатов. У нас-де, у немцев, собственная гордость, у нас, у немцев, особенная стать. Нам присущи такие замечательные качества, как глубокая духовность, христианское смирение, неустанное стремление к истине, к простым, благородным и высоким ценностям. Что рядом с нами презренные, поверхностные материалисты, одержимым мечтами о земном благополучии, бессердечные и нравственно пустые французы?

Пусть себе эти тщеславные безбожники похваляются своим эфемерным величием, своим благополучием, пусть пускают миру пыль в глаза и предаются велеречивой болтовне в парижских салонах и бальных залах версальских дворцов. Какой прок от философов-атеистов или от гладких аббатов в шелковых сутанах, больше смахивающих на придворных щеголей, чем на служителей Бога? Разве они понимают истинную природу человека, его внутреннюю жизнь, его глубинные порывы, потребности его души? Им не дано воспарять на крыльях духа, они обречены вечно ползать во тьме и прахе.

Подобные настроения, достигшие особой остроты в годы национального сопротивления наполеоновской агрессии, стали прототипом реакции многих отсталых, эксплуатируемых, униженных наций, которые, остро страдая от сознания своей неполноценности, тешат себя воспоминаниями о реальных или воображаемых подвигах своих праотцев, мыслями о триумфах своей культуры или о завидных чертах своего национального характера.

«Те, кто не могут похвалиться значительными политическими, военными или экономическими достижениями, кто не в состоянии похвастаться великолепием своего искусства или величием своей философской мысли, – пишет Исайя Берлин, – ищут утешения и черпают силы в сознании богатства своей внутренней жизни и высокой духовности, не тронутой разлагающим влиянием власти и светской искушенности». Потому-то столь велика ценность подлинного или мнимого богатого исторического прошлого в глазах народов, придавленных сознанием своей неполноценности. Славное прошлое, в их представлении, сулит им еще более прекрасное будущее.